kizune: (Default)
Мне всегда мучительно неловко, когда я наберу заказов, а написать по ним ничего не получается.
Буквально сегодня Катерина напомнила мне про один должок: давно, ещё во времена визита в Питер, я обещала ей написать что-нибудь навеянное песней “Abdelkader", которую поёт Рашид Таха. Вот я и написала.
А мне, нужно заметить, в последнее время пишется тяжело: начинаю править текст и умучиваю его вплоть до мусорной корзины. Так что эту вещь даже и перечитывать не стану, чтобы не повторилась такая же история. Можете тыкать меня носом в опечатки – исправлю :))

Читаем?  )

А здесь, кстати, и сама песня
kizune: (Default)
Мне всегда мучительно неловко, когда я наберу заказов, а написать по ним ничего не получается.
Буквально сегодня Катерина напомнила мне про один должок: давно, ещё во времена визита в Питер, я обещала ей написать что-нибудь навеянное песней “Abdelkader", которую поёт Рашид Таха. Вот я и написала.
А мне, нужно заметить, в последнее время пишется тяжело: начинаю править текст и умучиваю его вплоть до мусорной корзины. Так что эту вещь даже и перечитывать не стану, чтобы не повторилась такая же история. Можете тыкать меня носом в опечатки – исправлю :))

Читаем?  )

А здесь, кстати, и сама песня
kizune: (Default)
Пишется мне нынче совсем паршиво. Потерялся ритм, а без него, сами знаете, текст расползается манной кашей. Остаётся только пытаться, и пытаться, и пытаться…
Именно поэтому я и с заказами так тяну.
Вот Татка попросила у меня сказку про то, чего действительно стоит бояться. Только по-моему, это не сказка вовсе…

Читаем?  )
kizune: (Default)
Пишется мне нынче совсем паршиво. Потерялся ритм, а без него, сами знаете, текст расползается манной кашей. Остаётся только пытаться, и пытаться, и пытаться…
Именно поэтому я и с заказами так тяну.
Вот Татка попросила у меня сказку про то, чего действительно стоит бояться. Только по-моему, это не сказка вовсе…

Читаем?  )
kizune: (Default)
В одном из городских парков, в стороне от каруселей и киосков со сладкой шипучкой, между деревьями на зеленой траве лежал огромный каменный шар. Просто шар. Никто уже и не помнил, откуда он здесь взялся. Может быть, когда-то шар был частью скульптуры, и на нем высилась изящная девичья фигурка или лежала мощная лапа чудовищного льва, а может, давным-давно, когда и города этого еще в помине не было, шар бросили здесь отступающие ледники, прокатив его через полматерика. Он и сам этого не знал. В любом случае, происшествие, забросившее сюда шар, было слишком мимолетным для того, чтобы удержаться в тягучей каменной памяти. «Я был и я есть, а обо всём остальном смело можно забыть», - так рассуждают минералы, и попробуйте убедить их в том, что они неправы.
Но вот однажды… странное дело – в каждой сказке непременно должно быть некое «однажды»! Живопись, фотография, музыка превосходнейшим образом могут обходиться без событий, но слова без действия рассыпаются в труху, как мертвая бабочка, целый год пролежавшая в абажуре садовой лампы. Как будто бы именно из слов человек мостит себе путь, называемый временем, или – более вероятно – любое слово – лишь отзвук удара, вбивающего очередной булыжник в эту дорогу…
Итак, однажды каменный шар ощутил легкий дискомфорт. Ничего особенного: если вся наша жизнь с того момента, как мы открываем глаза поутру, и до того, как ночная усталость загоняет нас в постель, – это череда легких (и не совсем легких) дискомфортов, то почему у камней должно быть иначе? Кто-то или что-то узенькое настойчиво терлось об его бок, словно пытаясь отполировать и без того довольно гладкую поверхность. Человек в этом случае открыл бы глаза или повернул голову, но Шар, лишенный частей тела, попросту перенес своё внимание на соответствующую сторону и заметил, как привязанный к ветке соседнего дерева воздушный шарик упорно елозит по нему своей ленточкой.
- Эй, что ты делаешь? – спросил Шар.
Скорее всего, стоящий рядом человек не услышал бы ни слова, но Шарик прекрасно понял обращенный к нему вопрос.
- Да вот, пытаюсь перетереть свою привязь, - отозвался он.
- Зачем?
- Ну, это долгая история…
- Разве у тебя может быть долгая история? – усмехнулся каменный шар, - Да я и за сорок твоих жизней вряд ли потеряю хоть одну песчинку! Рассказывай!
Воздушный шарик откашлялся и вздохнул.
- Вначале меня надули, и я стал подниматься всё выше и выше, пока не натянулась ленточка, которой я был привязан к стойке. Впрочем, тогда наверху не было ничего интересного – потолок киоска, только и всего. Я висел в связке других таких же шариков, и это было ужасно скучно: нам и поговорить-то было не о чем – все мы видели одно и то же: баллон с газом, продавщицу и потолок.
- Не знаю, - заметил Шар, - лично я вижу эти деревья уже 50 лет, и мне ничуть не скучно…
- Наверное, это оттого, что ты такой основательный, - колыхнулся Шарик. – А я легкомысленный и вообще пустышка… - и солнечный блик на его поверхности заблестел подозрительно ярко, словно слезинка.
- Брось. Рассказывай дальше. Рассказывать?  )
kizune: (Default)
В одном из городских парков, в стороне от каруселей и киосков со сладкой шипучкой, между деревьями на зеленой траве лежал огромный каменный шар. Просто шар. Никто уже и не помнил, откуда он здесь взялся. Может быть, когда-то шар был частью скульптуры, и на нем высилась изящная девичья фигурка или лежала мощная лапа чудовищного льва, а может, давным-давно, когда и города этого еще в помине не было, шар бросили здесь отступающие ледники, прокатив его через полматерика. Он и сам этого не знал. В любом случае, происшествие, забросившее сюда шар, было слишком мимолетным для того, чтобы удержаться в тягучей каменной памяти. «Я был и я есть, а обо всём остальном смело можно забыть», - так рассуждают минералы, и попробуйте убедить их в том, что они неправы.
Но вот однажды… странное дело – в каждой сказке непременно должно быть некое «однажды»! Живопись, фотография, музыка превосходнейшим образом могут обходиться без событий, но слова без действия рассыпаются в труху, как мертвая бабочка, целый год пролежавшая в абажуре садовой лампы. Как будто бы именно из слов человек мостит себе путь, называемый временем, или – более вероятно – любое слово – лишь отзвук удара, вбивающего очередной булыжник в эту дорогу…
Итак, однажды каменный шар ощутил легкий дискомфорт. Ничего особенного: если вся наша жизнь с того момента, как мы открываем глаза поутру, и до того, как ночная усталость загоняет нас в постель, – это череда легких (и не совсем легких) дискомфортов, то почему у камней должно быть иначе? Кто-то или что-то узенькое настойчиво терлось об его бок, словно пытаясь отполировать и без того довольно гладкую поверхность. Человек в этом случае открыл бы глаза или повернул голову, но Шар, лишенный частей тела, попросту перенес своё внимание на соответствующую сторону и заметил, как привязанный к ветке соседнего дерева воздушный шарик упорно елозит по нему своей ленточкой.
- Эй, что ты делаешь? – спросил Шар.
Скорее всего, стоящий рядом человек не услышал бы ни слова, но Шарик прекрасно понял обращенный к нему вопрос.
- Да вот, пытаюсь перетереть свою привязь, - отозвался он.
- Зачем?
- Ну, это долгая история…
- Разве у тебя может быть долгая история? – усмехнулся каменный шар, - Да я и за сорок твоих жизней вряд ли потеряю хоть одну песчинку! Рассказывай!
Воздушный шарик откашлялся и вздохнул.
- Вначале меня надули, и я стал подниматься всё выше и выше, пока не натянулась ленточка, которой я был привязан к стойке. Впрочем, тогда наверху не было ничего интересного – потолок киоска, только и всего. Я висел в связке других таких же шариков, и это было ужасно скучно: нам и поговорить-то было не о чем – все мы видели одно и то же: баллон с газом, продавщицу и потолок.
- Не знаю, - заметил Шар, - лично я вижу эти деревья уже 50 лет, и мне ничуть не скучно…
- Наверное, это оттого, что ты такой основательный, - колыхнулся Шарик. – А я легкомысленный и вообще пустышка… - и солнечный блик на его поверхности заблестел подозрительно ярко, словно слезинка.
- Брось. Рассказывай дальше. Рассказывать?  )
kizune: (Default)
Набрала заказов, а писать всё равно не могу. Утекают слова, как вода сквозь пальцы, всё никак чашку, то бишь форму найти не могу. Чужим стилем не хочется, своего, похоже, и вовсе нет…
Ну, вот очередная попытка…

Сказка для Кассандры

Он идет по пустынной улице в четыре часа утра. Бледные пятна света фонарей лежат на дороге, а тротуар опутан тенями, окна темны, и ветви деревьев колышутся легко, как озерная вода. Он чуть пьян, немного устал, он несет едва заметную улыбку – в гостях было хорошо, но он привык ночевать дома. Всего три квартала до проспекта – а там можно поймать машину.
Ночь – та, что кажется бархатно-черной из освещенной комнаты, обнимает его – она темно-синяя, фиолетовая, она дышит прохладой и влагой. Тополиный пух серой ватой сбился у поребриков, а тот, что еще парит в воздухе, временами легко касается его лица, трогает губы и веки, отчего ночь кажется растерявшейся от нежности женщиной, едва поверившей в то, что влюблена.
Мертвая стройка за забором, спрятавшееся за деревьями кафе – тихое и пустое, составленные друг на друга стулья белеют сквозь решетку, как искусственная горка в зоопарке. Приземистая серая школа умолкла до сентября; жилые дома где-то в стороне, но здесь некого бояться: люди спят, а призракам нечего делать на пересечении двух захолустных улочек.
И только она стоит на перекрестке – прямо посередине дороги, два фонаря высвечивают ее лицо резко и бледно, она чувствует себя и беззащитной, и абсолютно отгороженной от мира. Она поёт.

- … и вот как я об этом вспомню, словно комок в горле встает – давит, душит, так, что хочется закричать, по стене кулаком ударить, разбить что-нибудь. Только это всё равно не то, я пробовала – не помогает. Знаешь, я кому завидую? Тем, кто что-то умеет – стихи писать, картины рисовать, на гитаре играть… Мне почему-то кажется, что им всё это проще… выплеснуть что ли. Ну, пусть не до конца, но всё-таки… А я что? Я даже петь не могу. Ну, ты знаешь – ни слуха, ни голоса.
- Ты просто…
- Да ладно! У меня мать – и то кривится, дескать, кончай голосить, всё равно ни в одну ноту не попадаешь. А я люблю… Понимаешь, вот хотелось бы мне петь – не со сцены, а так, для себя только, но чисто, красиво, без фальши… Петь и петь – тогда, может, и плакать не нужно…

Здесь не страшно, что кто-то проснется, выплеснет сиплый мат в окошко, зальется истерическим тявканьем с балкона шавка, взвоет заполошная автосигнализация… Час до рассвета, пусто, и тополиный пух плывет по воздуху неспешно, устало, плавно. Безнадежно. Зачем падать на асфальт, где всё равно не вырасти новым тополям?

… Как в том фильме?
- Ну да. Только душу я продавать не собираюсь.
- А как тогда?
- Очень просто. Вот смотри: получается, что дьявол за всеми пустынными перекрестками следит, раз является тем, кто туда приходит с просьбой. Ну, они у него, вроде как окна в мир, понимаешь? И вот представь: сидишь ты у окна, а под окном – я. Пою. Без слуха и голоса. Громко. Одну ночь пою, вторую, третью. И фиг меня прогонишь. Ты б долго вытерпела?
- Минут десять.
- Во-от! Тут у него два выхода: либо сразу меня пришибить, либо дать то, что мне нужно. Просто так, безо всяких договоров, лишь бы я убралась. А мне всего-то и нужно – петь научиться.
- Ненормальная! Ты что, действительно в дьявола веришь?
- Если честно, не слишком. Но знаешь, чем так вот сидеть дома и постоянно думать… про презерватив у него в кармашке, про то, что он меня даже не поцеловал ни разу, про это вот «Я позвоню»… Ведь действительно с ума сойти можно! Ну, вот ходят же люди к психотерапевту, платят деньги за то, чтобы час сидеть в кресле и незнакомому дядьке про себя рассказывать – их же ты психами не считаешь? А я просто пойду петь на перекрестке. Бесплатно. В худшем случае обматерит кто-нибудь.
- А если маньяк?
- А с придурошными никто не связывается – даже маньяки! Разве что дьявол…

Он стоял в тени деревьев и слушал, как она поёт. Маленькая – вряд ли до метра шестидесяти дотянет, тощая, волосы какие-то серенькие – ну, да под этими фонарями фиг что разберешь. Вот кто, скажите, в своём уме станет ночью на улице песни распевать?! Я бы еще понял, если бы пьяная… ну, или так, на радостях, идет человек, напевает. Так ведь нет, в струнку вытянулась, глаза закрыла и поёт, словно полный зал народу перед нею. Хорошо хоть между песнями не раскланивается – только дыхание переведет и новую начинает. Дурдом на выезде!
Но ведь поёт… поёт, как ангел!
kizune: (Default)
Набрала заказов, а писать всё равно не могу. Утекают слова, как вода сквозь пальцы, всё никак чашку, то бишь форму найти не могу. Чужим стилем не хочется, своего, похоже, и вовсе нет…
Ну, вот очередная попытка…

Сказка для Кассандры

Он идет по пустынной улице в четыре часа утра. Бледные пятна света фонарей лежат на дороге, а тротуар опутан тенями, окна темны, и ветви деревьев колышутся легко, как озерная вода. Он чуть пьян, немного устал, он несет едва заметную улыбку – в гостях было хорошо, но он привык ночевать дома. Всего три квартала до проспекта – а там можно поймать машину.
Ночь – та, что кажется бархатно-черной из освещенной комнаты, обнимает его – она темно-синяя, фиолетовая, она дышит прохладой и влагой. Тополиный пух серой ватой сбился у поребриков, а тот, что еще парит в воздухе, временами легко касается его лица, трогает губы и веки, отчего ночь кажется растерявшейся от нежности женщиной, едва поверившей в то, что влюблена.
Мертвая стройка за забором, спрятавшееся за деревьями кафе – тихое и пустое, составленные друг на друга стулья белеют сквозь решетку, как искусственная горка в зоопарке. Приземистая серая школа умолкла до сентября; жилые дома где-то в стороне, но здесь некого бояться: люди спят, а призракам нечего делать на пересечении двух захолустных улочек.
И только она стоит на перекрестке – прямо посередине дороги, два фонаря высвечивают ее лицо резко и бледно, она чувствует себя и беззащитной, и абсолютно отгороженной от мира. Она поёт.

- … и вот как я об этом вспомню, словно комок в горле встает – давит, душит, так, что хочется закричать, по стене кулаком ударить, разбить что-нибудь. Только это всё равно не то, я пробовала – не помогает. Знаешь, я кому завидую? Тем, кто что-то умеет – стихи писать, картины рисовать, на гитаре играть… Мне почему-то кажется, что им всё это проще… выплеснуть что ли. Ну, пусть не до конца, но всё-таки… А я что? Я даже петь не могу. Ну, ты знаешь – ни слуха, ни голоса.
- Ты просто…
- Да ладно! У меня мать – и то кривится, дескать, кончай голосить, всё равно ни в одну ноту не попадаешь. А я люблю… Понимаешь, вот хотелось бы мне петь – не со сцены, а так, для себя только, но чисто, красиво, без фальши… Петь и петь – тогда, может, и плакать не нужно…

Здесь не страшно, что кто-то проснется, выплеснет сиплый мат в окошко, зальется истерическим тявканьем с балкона шавка, взвоет заполошная автосигнализация… Час до рассвета, пусто, и тополиный пух плывет по воздуху неспешно, устало, плавно. Безнадежно. Зачем падать на асфальт, где всё равно не вырасти новым тополям?

… Как в том фильме?
- Ну да. Только душу я продавать не собираюсь.
- А как тогда?
- Очень просто. Вот смотри: получается, что дьявол за всеми пустынными перекрестками следит, раз является тем, кто туда приходит с просьбой. Ну, они у него, вроде как окна в мир, понимаешь? И вот представь: сидишь ты у окна, а под окном – я. Пою. Без слуха и голоса. Громко. Одну ночь пою, вторую, третью. И фиг меня прогонишь. Ты б долго вытерпела?
- Минут десять.
- Во-от! Тут у него два выхода: либо сразу меня пришибить, либо дать то, что мне нужно. Просто так, безо всяких договоров, лишь бы я убралась. А мне всего-то и нужно – петь научиться.
- Ненормальная! Ты что, действительно в дьявола веришь?
- Если честно, не слишком. Но знаешь, чем так вот сидеть дома и постоянно думать… про презерватив у него в кармашке, про то, что он меня даже не поцеловал ни разу, про это вот «Я позвоню»… Ведь действительно с ума сойти можно! Ну, вот ходят же люди к психотерапевту, платят деньги за то, чтобы час сидеть в кресле и незнакомому дядьке про себя рассказывать – их же ты психами не считаешь? А я просто пойду петь на перекрестке. Бесплатно. В худшем случае обматерит кто-нибудь.
- А если маньяк?
- А с придурошными никто не связывается – даже маньяки! Разве что дьявол…

Он стоял в тени деревьев и слушал, как она поёт. Маленькая – вряд ли до метра шестидесяти дотянет, тощая, волосы какие-то серенькие – ну, да под этими фонарями фиг что разберешь. Вот кто, скажите, в своём уме станет ночью на улице песни распевать?! Я бы еще понял, если бы пьяная… ну, или так, на радостях, идет человек, напевает. Так ведь нет, в струнку вытянулась, глаза закрыла и поёт, словно полный зал народу перед нею. Хорошо хоть между песнями не раскланивается – только дыхание переведет и новую начинает. Дурдом на выезде!
Но ведь поёт… поёт, как ангел!
kizune: (Default)
Писать сказки для друзей всегда страшновато. Особенно для тех, кто сам такие сказки пишет, что дыхание перехватывает. Со мною часто так бывает: вижу всё ясно, но чем больше сижу за клавиатурой, тем больше то, о чем хочется рассказать, расползается в серую косноязычную невнятицу. Иногда я просто сдаюсь, машу рукой и вывешиваю, как есть. Дескать, человек-то добрый, простит.
Солнце , я знаю, что ты очень добрая… :))

Снег всегда застает меня врасплох. Неожиданно темнеет небо, и я чувствую резкое и сильное головокружение, словно землю выбили из-под ног, – иной раз приходится даже хвататься за дверь, шкаф, дерево или еще что-то, оказавшееся под рукой, лишь бы не упасть. И сразу же начинают падать крупные красивые хлопья, медленно паря в воздухе.
Старый Ивэ утверждает, будто умеет предсказывать снег. Ерунда! Никто этого не умеет, даже барометр – затейливая и блестящая игрушка, которая висит на стене у бургомистра, - абсолютно беспомощен, куда уж там Ивэ с его больной спиной!
Дни снегопадов могут следовать один за другим, а потом надолго наступает затишье, хозяйки опасливо поглядывают на небо, но всё же развешивают белые простыни на балконах. Дети пытаются делать снежных баб, чтобы у той, что навечно застыла у колодца, появилась бы, наконец, подруга, но – напрасно, из нашего снега даже снежка-то не слепишь, всё, на что он годен – кружить между небом и землей, неспешно опускаясь на дома и деревья.
Вообще-то у нас красивый город, хоть и маленький – всего полдюжины домов, окруживших площадь, да острый шпиль ратуши, который, как говорят, вонзается в самое небо. Альберта часто смеется и говорит, что неплохо бы это проверить, и я соглашаюсь с ней, но молчу до поры, до времени о том, что в чулане у меня сохранились от прадеда-строителя специальные «кошки», в которых легко можно вскарабкаться на любое дерево и любую, самую высокую трубу. Впрочем, своего прадеда я никогда не видел, и куда он делся, неизвестно. Иногда я думаю, что ему-то как раз удалось взобраться по шпилю и уйти в небо, но как тогда могли остаться у меня в чулане «кошки»? Или их просто было две пары?
Нет, я знаю, конечно, слово «умер» - оно есть в каждой книжке, только в нашем городе никто и никогда не умирает. И не рождается тоже. Рождение, старение и смерть – самая странная писательская выдумка, возможно, именно из-за этого книг никто не читает, очень уж они непохожи на нашу жизнь.
- Только представь себе, - иногда дразню я Альберту, - что тебе несколько месяцев пришлось бы ходить с огромным, как у бургомистра, животом. А потом оттуда вылез бы ребенок!
- Что, целый ребенок?! – пугается она.
Альберта – девушка серьезная, на чтение времени не тратит и не знает, что младенцы в книжках поначалу очень маленькие и только потом вырастают до размеров наших городских детей. Но наших-то точно никто никогда не рожал. Это… это что-то вроде такой странной профессии: я чищу трубы, когда в них набивается снег, Альберта вяжет шапки и варежки, Ивэ чинит часы, а дети играют в разбойников, носятся по катку на площади и слушаются (а чаще – не слушаются) маму с папой. И так всегда.
Из-за книг надо мною многие смеются. А я действительно не могу понять, отчего это писатели разные, истории тоже разные, а нелепый мир, где растут и стареют, все описывают одинаково. И спросить не у кого. Альберта, когда я решил с ней посоветоваться, фыркнула и сказала:
- В твоих книгах, кажется, еще и про бога пишут? Ну, вот залезь на небо – у него и спросишь!
- И залезу!
Я тогда действительно сильно разозлился: откопал в куче старого хлама «кошки» и пошёл прямо в ратушу. На третьем этаже на пути мне попался бургомистр, но я его просто отодвинул в сторону. Он и слова не сказал, подумал, наверное, что я трубу иду чистить – есть там у него в малом кабинете камин. А я из окошка третьего этажа выбрался на крышу, сел на ребро, «кошки» нацепил и полез по шпилю. Вначале тяжело было – основание широкое, а потом всё проще и проще: обхватываешь его ногами, цепляешься руками и ползешь себе вверх, как червяк по дереву. А на самом кончике шпиля оказался почему-то шар – словно для того, чтобы небосвод не поцарапать. Я за него ухватился, подтянулся – ничего, очень даже удобно получилось: ногами за шпиль держишься, а локти – на шаре.
И – вот оно, небо, плотное, прозрачное, дотянуться запросто можно. Не знаю, что на меня нашло, но вытащил я из кармана ключ от дома – а он у меня большой, с ладонь, замок-то старинный – и постучал в небо. И оно запело. Негромкий такой чистый звон, поначалу низкий, как от колокола на кирхе, а потом – всё выше, выше, иглой прямо в сердце ввинтился, душу перевернул, и захотелось мне и плакать, и смеяться, а больше всего – лететь, лететь, лететь… Даже слёзы от восторга выступили.
Проморгался я кое-как, лицо рукавом вытер и хотел уж снова по небу ключом стукнуть – настолько мне его слушать понравилось. Поднял голову, и вижу: в небе, прямо передо мной – глаз. Настолько огромный, что я поначалу даже и не понял, думал, солнце это, про которое в книгах пишут. Но нет – настоящий глаз, с веками, с ресницами, радужка голубая, и моргает. Жутко до трясучки. Я и подумать не успел, бог это или еще кто, как вдруг самое страшное случилось, чего я всегда втайне боялся, когда трубы чистил: снег пошел. Закружилась у меня голова, потерял я равновесие, оторвался от шпиля и начал падать. Благо, воздух у нас плотный, вязкий, и вместо того, чтобы на землю рухнуть и в кровавую кашу разбиться, закружился я вместе со снежными хлопьями над площадью. Подхватил меня ветер: то опустит, то вновь к самому небу взметнет, словно и не человек я вовсе, а так – звездочка ледяная…
И вот тогда-то мне вдруг всё ясно стало: и отчего у нас старики не умирают, и почему дети не растут, и по какой причине гостей из других городов никогда не бывает, и что за ветер у нас, и откуда снег, и зачем небо из хрусталя… И когда, наконец, опустило меня на мостовую – мягко-мягко, бережно так опустило – вскочил я на ноги, побежал домой, дверь запер и три дня ни с кем не разговаривал. Альберта всё ходила, стучалась, спрашивала, что случилось, и не ушибся ли я. А что я ей отвечу? Есть вещи, которые лучше и не знать вовсе, пока можешь.
Третьи сутки на исходе. Табак у меня кончается, и кофе я весь выпил – пора выходить.
Конечно, я никому не скажу, что мы живем внутри стеклянного шара. То ли это нам награда такая, то ли наказание – пойди разбери. Но может быть… может быть я еще когда-нибудь поднимусь послушать, как звенит небо…
kizune: (Default)
Писать сказки для друзей всегда страшновато. Особенно для тех, кто сам такие сказки пишет, что дыхание перехватывает. Со мною часто так бывает: вижу всё ясно, но чем больше сижу за клавиатурой, тем больше то, о чем хочется рассказать, расползается в серую косноязычную невнятицу. Иногда я просто сдаюсь, машу рукой и вывешиваю, как есть. Дескать, человек-то добрый, простит.
Солнце , я знаю, что ты очень добрая… :))

Снег всегда застает меня врасплох. Неожиданно темнеет небо, и я чувствую резкое и сильное головокружение, словно землю выбили из-под ног, – иной раз приходится даже хвататься за дверь, шкаф, дерево или еще что-то, оказавшееся под рукой, лишь бы не упасть. И сразу же начинают падать крупные красивые хлопья, медленно паря в воздухе.
Старый Ивэ утверждает, будто умеет предсказывать снег. Ерунда! Никто этого не умеет, даже барометр – затейливая и блестящая игрушка, которая висит на стене у бургомистра, - абсолютно беспомощен, куда уж там Ивэ с его больной спиной!
Дни снегопадов могут следовать один за другим, а потом надолго наступает затишье, хозяйки опасливо поглядывают на небо, но всё же развешивают белые простыни на балконах. Дети пытаются делать снежных баб, чтобы у той, что навечно застыла у колодца, появилась бы, наконец, подруга, но – напрасно, из нашего снега даже снежка-то не слепишь, всё, на что он годен – кружить между небом и землей, неспешно опускаясь на дома и деревья.
Вообще-то у нас красивый город, хоть и маленький – всего полдюжины домов, окруживших площадь, да острый шпиль ратуши, который, как говорят, вонзается в самое небо. Альберта часто смеется и говорит, что неплохо бы это проверить, и я соглашаюсь с ней, но молчу до поры, до времени о том, что в чулане у меня сохранились от прадеда-строителя специальные «кошки», в которых легко можно вскарабкаться на любое дерево и любую, самую высокую трубу. Впрочем, своего прадеда я никогда не видел, и куда он делся, неизвестно. Иногда я думаю, что ему-то как раз удалось взобраться по шпилю и уйти в небо, но как тогда могли остаться у меня в чулане «кошки»? Или их просто было две пары?
Нет, я знаю, конечно, слово «умер» - оно есть в каждой книжке, только в нашем городе никто и никогда не умирает. И не рождается тоже. Рождение, старение и смерть – самая странная писательская выдумка, возможно, именно из-за этого книг никто не читает, очень уж они непохожи на нашу жизнь.
- Только представь себе, - иногда дразню я Альберту, - что тебе несколько месяцев пришлось бы ходить с огромным, как у бургомистра, животом. А потом оттуда вылез бы ребенок!
- Что, целый ребенок?! – пугается она.
Альберта – девушка серьезная, на чтение времени не тратит и не знает, что младенцы в книжках поначалу очень маленькие и только потом вырастают до размеров наших городских детей. Но наших-то точно никто никогда не рожал. Это… это что-то вроде такой странной профессии: я чищу трубы, когда в них набивается снег, Альберта вяжет шапки и варежки, Ивэ чинит часы, а дети играют в разбойников, носятся по катку на площади и слушаются (а чаще – не слушаются) маму с папой. И так всегда.
Из-за книг надо мною многие смеются. А я действительно не могу понять, отчего это писатели разные, истории тоже разные, а нелепый мир, где растут и стареют, все описывают одинаково. И спросить не у кого. Альберта, когда я решил с ней посоветоваться, фыркнула и сказала:
- В твоих книгах, кажется, еще и про бога пишут? Ну, вот залезь на небо – у него и спросишь!
- И залезу!
Я тогда действительно сильно разозлился: откопал в куче старого хлама «кошки» и пошёл прямо в ратушу. На третьем этаже на пути мне попался бургомистр, но я его просто отодвинул в сторону. Он и слова не сказал, подумал, наверное, что я трубу иду чистить – есть там у него в малом кабинете камин. А я из окошка третьего этажа выбрался на крышу, сел на ребро, «кошки» нацепил и полез по шпилю. Вначале тяжело было – основание широкое, а потом всё проще и проще: обхватываешь его ногами, цепляешься руками и ползешь себе вверх, как червяк по дереву. А на самом кончике шпиля оказался почему-то шар – словно для того, чтобы небосвод не поцарапать. Я за него ухватился, подтянулся – ничего, очень даже удобно получилось: ногами за шпиль держишься, а локти – на шаре.
И – вот оно, небо, плотное, прозрачное, дотянуться запросто можно. Не знаю, что на меня нашло, но вытащил я из кармана ключ от дома – а он у меня большой, с ладонь, замок-то старинный – и постучал в небо. И оно запело. Негромкий такой чистый звон, поначалу низкий, как от колокола на кирхе, а потом – всё выше, выше, иглой прямо в сердце ввинтился, душу перевернул, и захотелось мне и плакать, и смеяться, а больше всего – лететь, лететь, лететь… Даже слёзы от восторга выступили.
Проморгался я кое-как, лицо рукавом вытер и хотел уж снова по небу ключом стукнуть – настолько мне его слушать понравилось. Поднял голову, и вижу: в небе, прямо передо мной – глаз. Настолько огромный, что я поначалу даже и не понял, думал, солнце это, про которое в книгах пишут. Но нет – настоящий глаз, с веками, с ресницами, радужка голубая, и моргает. Жутко до трясучки. Я и подумать не успел, бог это или еще кто, как вдруг самое страшное случилось, чего я всегда втайне боялся, когда трубы чистил: снег пошел. Закружилась у меня голова, потерял я равновесие, оторвался от шпиля и начал падать. Благо, воздух у нас плотный, вязкий, и вместо того, чтобы на землю рухнуть и в кровавую кашу разбиться, закружился я вместе со снежными хлопьями над площадью. Подхватил меня ветер: то опустит, то вновь к самому небу взметнет, словно и не человек я вовсе, а так – звездочка ледяная…
И вот тогда-то мне вдруг всё ясно стало: и отчего у нас старики не умирают, и почему дети не растут, и по какой причине гостей из других городов никогда не бывает, и что за ветер у нас, и откуда снег, и зачем небо из хрусталя… И когда, наконец, опустило меня на мостовую – мягко-мягко, бережно так опустило – вскочил я на ноги, побежал домой, дверь запер и три дня ни с кем не разговаривал. Альберта всё ходила, стучалась, спрашивала, что случилось, и не ушибся ли я. А что я ей отвечу? Есть вещи, которые лучше и не знать вовсе, пока можешь.
Третьи сутки на исходе. Табак у меня кончается, и кофе я весь выпил – пора выходить.
Конечно, я никому не скажу, что мы живем внутри стеклянного шара. То ли это нам награда такая, то ли наказание – пойди разбери. Но может быть… может быть я еще когда-нибудь поднимусь послушать, как звенит небо…
kizune: (Default)
Это заказка для Кассандры . Впрочем, к ее реальной семейной истории она наверняка никакого отношения не имеет. Но… уж как получилось…

Монета бойко звякнула в глиняную чашку для подаяний, но одетый в замызганный желтый балахон старик, казалось, даже не заметил этого, продолжая монотонно бормотать что-то себе под нос.
- И охота тебе, Петр Каримыч, зазря деньги выкидывать! – возмутился молодой приказчик Федька, - На всякого басурманина полушек не напасешься!
- Ничего-ничего, - ухмыльнулся купец, - Как по мне, так и басурманская молитва хороша, лишь бы от чистого сердца. Убогому завсегда подай, не то барыша вовек не видать. Христос делиться наказал…
- Так этот пень старый, небось, и не слыхивал про Христа-то, - не сдавался Федька, - Живут в лесу, молятся колесу, одно слово – буряты! Эй, малец, - ткнул он кнутовищем в бок тощенького мальчишку, на голове которого нелепо торчал облезший до последней степени треух, - кому он молится? Дальше?  )
kizune: (Default)
Это заказка для Кассандры . Впрочем, к ее реальной семейной истории она наверняка никакого отношения не имеет. Но… уж как получилось…

Монета бойко звякнула в глиняную чашку для подаяний, но одетый в замызганный желтый балахон старик, казалось, даже не заметил этого, продолжая монотонно бормотать что-то себе под нос.
- И охота тебе, Петр Каримыч, зазря деньги выкидывать! – возмутился молодой приказчик Федька, - На всякого басурманина полушек не напасешься!
- Ничего-ничего, - ухмыльнулся купец, - Как по мне, так и басурманская молитва хороша, лишь бы от чистого сердца. Убогому завсегда подай, не то барыша вовек не видать. Христос делиться наказал…
- Так этот пень старый, небось, и не слыхивал про Христа-то, - не сдавался Федька, - Живут в лесу, молятся колесу, одно слово – буряты! Эй, малец, - ткнул он кнутовищем в бок тощенького мальчишку, на голове которого нелепо торчал облезший до последней степени треух, - кому он молится? Дальше?  )
kizune: (Default)
(Заказка для [livejournal.com profile] amoralnoe)

Возьми весенний день и назови его счастливым.
Вот утро ранней весны: смотри, как нехотя уползают синие тени, и в мир врывается яростное солнце. Снег рассыпает на прощанье бриллиантовые искры, но уже темной водой истекают, оседая, сугробы, и с глухим грозным шумом валятся рябые пласты льда с крыш. Земля в такие дни рождается заново, поэтому смотри лучше в небо – только в небо, там плавится золото в голубизне, и мучительно тревожен воздух, который невозможно не вдыхать.
Возьми другой весенний день – сырой и туманный, почва отдает лишнюю влагу, чтобы вновь стать не грязью, но землей, и сон тугих коричневых почек на ветвях уже тревожен. Назови и его счастливым – этот день случайных и неслучайных прикосновений. Его руки ловят тебя в тумане: остановить на бегу, поправить волосы, запахнуть плащ, встретиться пальцами, смахнуть несуществующую ресничку со щеки… День, когда любви еще нет, и всё кажется игрой, которую так легко прервать в любой момент, но ты не прерываешь и веришь в то, что твой долгий взгляд не виден в тумане. Эта игра в прятки с собственным сердцем в белом, влажном и нежном воздухе, в воздухе промозглом и опасном, полном былых и будущих иллюзий. Сегодня еще не больно – назови это счастьем.
А этот весенний день сползает послеполуденным лучом по комнате, скользит по чистой простыне, путается в легких и светлых кудрях лежащего рядом. Ты прижимаешься к его плечу, чувствуя губами гладкую мальчишескую кожу. Нужно, нужно вставать, отдалять тело от тела, отгородиться тканью, зачеркнуть помадой возможность поцелуя. Тебя ждут дела, ждет жизнь, ждет весна – и уже первая пыль на дорогах, уже зеленый дымок укутывает ветви, и облака цветущего урюка парят в полутора метрах над землей. Но еще минуту – без движения, без мысли, еще минуту побыть не человеком, а безымянной всепоглощающей нежностью. И кто посмеет сказать, что это не счастье?
А вот незнакомый город, до скрипа отмытый апрельским ливнем. Смотри, как влажно скользят мимо его проспекты, сжимай в руке непривычный троллейбусный билетик – 378 639. Ты искрошишь его в чашку ароматного кофе, отхлебнешь, поморщишься – сладкий – и оставишь своё копеечное счастье на столике, выбежишь, чтобы потеряться среди домов из багрового и бежевого кирпича, деревьев, доверчиво тянущих к тебе едва проклюнувшиеся клейкие листочки, переулков, то пугающих тебя вывеской «Мастерская красоты» с грозными ножницами (заходи, заходи – отрежем тебе всё лишнее!), то умиляющих старым зонтиком, заботливо укрепленным над лавочкой у подъезда… Устанешь, опьянеешь от чужих сверкающих окон, от запаха озона, от прихотливых улочек, то виляющих вправо-влево, то внезапно вздымающихся горбом, пойдешь по поребрику – шажок к шажку, - глядя только под ноги, и тут неожиданно перед тобой распахнется и заставит поднять глаза набережная широкой реки. И ты только выдохнешь и улыбнешься, хотя нужно бы засмеяться и запеть.
А это май – сирень разливается по дворам, два шага до лета, но ветер еще свеж и чуть горчит на губах. Слышишь – настоящая музыка взлетает из открытого окна, видишь – безмятежно развалилась дворняжка, подставив солнечному лучу беззащитное пузико, просвечивающее розовым, чувствуешь – тебя ждут, тебя очень ждут, нетерпеливо вглядываясь в даль, там, на границе весны и лета…

Возьми каждый из этих дней, сожми их в ладонях памяти крепко-крепко, скатай в тугой комочек, опали и расплавь в огне сердца и вновь дай застыть прохладной гладкой бусиной, которую так приятно чувствовать пальцами. Это - твоё и будет с тобой всегда, даже тогда, когда луч последней весны просочится сквозь пыльные занавески и упадет на паркет…

- Бабушка!
- Тише, кажется, она уснула.
- А ты уверен, что всё в порядке? Смотри: ее любимые нефритовые бусы рассыпались по полу…
kizune: (Default)
(Заказка для [livejournal.com profile] amoralnoe)

Возьми весенний день и назови его счастливым.
Вот утро ранней весны: смотри, как нехотя уползают синие тени, и в мир врывается яростное солнце. Снег рассыпает на прощанье бриллиантовые искры, но уже темной водой истекают, оседая, сугробы, и с глухим грозным шумом валятся рябые пласты льда с крыш. Земля в такие дни рождается заново, поэтому смотри лучше в небо – только в небо, там плавится золото в голубизне, и мучительно тревожен воздух, который невозможно не вдыхать.
Возьми другой весенний день – сырой и туманный, почва отдает лишнюю влагу, чтобы вновь стать не грязью, но землей, и сон тугих коричневых почек на ветвях уже тревожен. Назови и его счастливым – этот день случайных и неслучайных прикосновений. Его руки ловят тебя в тумане: остановить на бегу, поправить волосы, запахнуть плащ, встретиться пальцами, смахнуть несуществующую ресничку со щеки… День, когда любви еще нет, и всё кажется игрой, которую так легко прервать в любой момент, но ты не прерываешь и веришь в то, что твой долгий взгляд не виден в тумане. Эта игра в прятки с собственным сердцем в белом, влажном и нежном воздухе, в воздухе промозглом и опасном, полном былых и будущих иллюзий. Сегодня еще не больно – назови это счастьем.
А этот весенний день сползает послеполуденным лучом по комнате, скользит по чистой простыне, путается в легких и светлых кудрях лежащего рядом. Ты прижимаешься к его плечу, чувствуя губами гладкую мальчишескую кожу. Нужно, нужно вставать, отдалять тело от тела, отгородиться тканью, зачеркнуть помадой возможность поцелуя. Тебя ждут дела, ждет жизнь, ждет весна – и уже первая пыль на дорогах, уже зеленый дымок укутывает ветви, и облака цветущего урюка парят в полутора метрах над землей. Но еще минуту – без движения, без мысли, еще минуту побыть не человеком, а безымянной всепоглощающей нежностью. И кто посмеет сказать, что это не счастье?
А вот незнакомый город, до скрипа отмытый апрельским ливнем. Смотри, как влажно скользят мимо его проспекты, сжимай в руке непривычный троллейбусный билетик – 378 639. Ты искрошишь его в чашку ароматного кофе, отхлебнешь, поморщишься – сладкий – и оставишь своё копеечное счастье на столике, выбежишь, чтобы потеряться среди домов из багрового и бежевого кирпича, деревьев, доверчиво тянущих к тебе едва проклюнувшиеся клейкие листочки, переулков, то пугающих тебя вывеской «Мастерская красоты» с грозными ножницами (заходи, заходи – отрежем тебе всё лишнее!), то умиляющих старым зонтиком, заботливо укрепленным над лавочкой у подъезда… Устанешь, опьянеешь от чужих сверкающих окон, от запаха озона, от прихотливых улочек, то виляющих вправо-влево, то внезапно вздымающихся горбом, пойдешь по поребрику – шажок к шажку, - глядя только под ноги, и тут неожиданно перед тобой распахнется и заставит поднять глаза набережная широкой реки. И ты только выдохнешь и улыбнешься, хотя нужно бы засмеяться и запеть.
А это май – сирень разливается по дворам, два шага до лета, но ветер еще свеж и чуть горчит на губах. Слышишь – настоящая музыка взлетает из открытого окна, видишь – безмятежно развалилась дворняжка, подставив солнечному лучу беззащитное пузико, просвечивающее розовым, чувствуешь – тебя ждут, тебя очень ждут, нетерпеливо вглядываясь в даль, там, на границе весны и лета…

Возьми каждый из этих дней, сожми их в ладонях памяти крепко-крепко, скатай в тугой комочек, опали и расплавь в огне сердца и вновь дай застыть прохладной гладкой бусиной, которую так приятно чувствовать пальцами. Это - твоё и будет с тобой всегда, даже тогда, когда луч последней весны просочится сквозь пыльные занавески и упадет на паркет…

- Бабушка!
- Тише, кажется, она уснула.
- А ты уверен, что всё в порядке? Смотри: ее любимые нефритовые бусы рассыпались по полу…
kizune: (Default)
Ир, ты ведь знаешь: хэппи-энды мне совершенно не удаются, а самая хорошая концовка в моем исполнении обычно звучит, как: «И все умерли». Но

Death is not the end

При одном королевском дворе жил-был сказочник. Его назначили на эту должность, когда Принцесса была совсем еще маленькой и ужасно непослушной. Едва научившись ходить, она стала бегать по всем залам дворца, путаться под ногами у занятых людей, сшибать лакеев с подносами, вмешиваться в государственные беседы папы-короля и обрывать бриллианты с платья мамы-королевы. А шлепать принцесс, как известно, нельзя. Вот тогда родители и решили нанять специального человека, чтобы он целыми днями сидел и рассказывал их дочери сказки, отвлекая от проказ и шалостей.
Сказочник пришел во дворец совсем юным, да так и прижился, тем более что Принцессе его сказки нравились. Она постоянно слушала их и в 5 лет, что было естественно, и в 10, что было понятно, и в 15, что уже казалось странным, и в 20, что внушало королю и королеве нешуточную тревогу, и в 25…
Вся беда была в том, что Сказочник рассказывал исключительно истории про принцесс, драконов и рыцарей. Именно поэтому наследницу трона совершенно не интересовали ни наряды, ни белила, ни модные прически, ни постоянно прибывающие во дворец женихи. Она была абсолютно уверена, что рано или поздно обязательно прилетит дракон, похитит ее, после чего доблестный рыцарь прискачет к пещере, отрубит чудовищу все его головы и женится на Принцессе, наполнив ее жизнь счастьем до конца дней. Она часами простаивала на балконе, с тоской глядя в небо, и совершенно не слушала уважаемых ученых, которых толпами присылал к ней папа-король, чтобы они объяснили причины абсолютного отсутствия драконов на территории страны. Дальше?  )
kizune: (Default)
Ир, ты ведь знаешь: хэппи-энды мне совершенно не удаются, а самая хорошая концовка в моем исполнении обычно звучит, как: «И все умерли». Но

Death is not the end

При одном королевском дворе жил-был сказочник. Его назначили на эту должность, когда Принцесса была совсем еще маленькой и ужасно непослушной. Едва научившись ходить, она стала бегать по всем залам дворца, путаться под ногами у занятых людей, сшибать лакеев с подносами, вмешиваться в государственные беседы папы-короля и обрывать бриллианты с платья мамы-королевы. А шлепать принцесс, как известно, нельзя. Вот тогда родители и решили нанять специального человека, чтобы он целыми днями сидел и рассказывал их дочери сказки, отвлекая от проказ и шалостей.
Сказочник пришел во дворец совсем юным, да так и прижился, тем более что Принцессе его сказки нравились. Она постоянно слушала их и в 5 лет, что было естественно, и в 10, что было понятно, и в 15, что уже казалось странным, и в 20, что внушало королю и королеве нешуточную тревогу, и в 25…
Вся беда была в том, что Сказочник рассказывал исключительно истории про принцесс, драконов и рыцарей. Именно поэтому наследницу трона совершенно не интересовали ни наряды, ни белила, ни модные прически, ни постоянно прибывающие во дворец женихи. Она была абсолютно уверена, что рано или поздно обязательно прилетит дракон, похитит ее, после чего доблестный рыцарь прискачет к пещере, отрубит чудовищу все его головы и женится на Принцессе, наполнив ее жизнь счастьем до конца дней. Она часами простаивала на балконе, с тоской глядя в небо, и совершенно не слушала уважаемых ученых, которых толпами присылал к ней папа-король, чтобы они объяснили причины абсолютного отсутствия драконов на территории страны. Дальше?  )
kizune: (Default)
Я всё пытаюсь расплатиться с долгами по заказкам. Вот хороший мой Паблито попросил меня сказку про зеркало, которое любило всматриваться в другие зеркала и рассуждать о боге и чтобы там вавилонская библиотека ещё была. А я, как известно, вместо сказок в последнее время вообще что попало пишу. Какую-то бытовуху про любовь. Наверное, для меня сейчас именно это самым сказочным и кажется…


- У тебя не память, а решето, - говорит Он.
Решето я представляю себе слабо: так, нечто с дырочками – но чего ж я буду спорить? Память у меня действительно никудышная. Вечно я забываю всякие мелочи: перед походом в магазин Он мне составляет список продуктов, который я умудряюсь оставить в сданной перед входом сумке и, конечно, не покупаю половину нужного; на плите у меня постоянно всё подгорает, даже суп, а в чай Ему я однажды, задумавшись, насыпала две ложки кориандра вместо сахара.
- Растяпа и распустеха, - говорит Он, а я попросту не умею видеть настоящей важности в таких вещах, как банка сметаны или оторванная пуговица. Главное-то я всегда помню – и очень хорошо!
- Хватит уже меня строить! – говорю я ему. С тех пор, как мы вместе, мне опять стали сниться кошмары про то, что я, выходя на улицу, забыла надеть юбку, или на радио в эфире у меня под рукой отчего-то нет ни одного диска, а до полок – не меньше 10 шагов. Причем наяву я из обеих этих ситуаций выкручусь с легкостью, рассеянные люди вообще отлично умеют выкручиваться, а вот во сне отчего-то теряюсь и цепенею от ужаса. И тогда Он утром говорит:
- Ты опять вздрагивала во сне, как собачонок. Дальше?  )
kizune: (Default)
Я всё пытаюсь расплатиться с долгами по заказкам. Вот хороший мой Паблито попросил меня сказку про зеркало, которое любило всматриваться в другие зеркала и рассуждать о боге и чтобы там вавилонская библиотека ещё была. А я, как известно, вместо сказок в последнее время вообще что попало пишу. Какую-то бытовуху про любовь. Наверное, для меня сейчас именно это самым сказочным и кажется…


- У тебя не память, а решето, - говорит Он.
Решето я представляю себе слабо: так, нечто с дырочками – но чего ж я буду спорить? Память у меня действительно никудышная. Вечно я забываю всякие мелочи: перед походом в магазин Он мне составляет список продуктов, который я умудряюсь оставить в сданной перед входом сумке и, конечно, не покупаю половину нужного; на плите у меня постоянно всё подгорает, даже суп, а в чай Ему я однажды, задумавшись, насыпала две ложки кориандра вместо сахара.
- Растяпа и распустеха, - говорит Он, а я попросту не умею видеть настоящей важности в таких вещах, как банка сметаны или оторванная пуговица. Главное-то я всегда помню – и очень хорошо!
- Хватит уже меня строить! – говорю я ему. С тех пор, как мы вместе, мне опять стали сниться кошмары про то, что я, выходя на улицу, забыла надеть юбку, или на радио в эфире у меня под рукой отчего-то нет ни одного диска, а до полок – не меньше 10 шагов. Причем наяву я из обеих этих ситуаций выкручусь с легкостью, рассеянные люди вообще отлично умеют выкручиваться, а вот во сне отчего-то теряюсь и цепенею от ужаса. И тогда Он утром говорит:
- Ты опять вздрагивала во сне, как собачонок. Дальше?  )
kizune: (Default)
Так. Заказка №3. [livejournal.com profile] golub_eva попросила сказку про ноябрь, который спешил наступить раньше времени.
Что-то совсем уж личное написалось, хоть «замок» вешай. Из-за этого, наверное, нервно и коряво. А автора заказа невероятно хочется ухватить за фалды и ныть: «Но откуда ты знала? Нет, правда, откуда?! Скажи еще чего-нибудь, а? Ну, как оно будет? Ну, хоть словечко…» :))
Да, а с названием, как всегда, затык произошел. Всё, что вспомнилось – это заговор из «Двенадцати месяцев», хотя какие уж там кольца…


Если и есть в календаре месяц, которого никто не ждет, то это ноябрь.
Поздняя осень одевает мир в свои старушечьи цвета: коричневый и серый, терпеливо и безнадежно наблюдает выцветшими глазами неба, как юная зима, то высунется, то спрячется вновь, оставляя светлые фантики инея на грубой, голой, искореженной земле, напоминающей о том, что ноябрь хоронит год…
Ноябрь ни в чем не виноват: не он выбирал себе место и роль в ряду месяцев. По сути, он не груб и не грязен, просто природа готовится ко сну, снимает свои покрывала, и люди видят, что они сделали с землей, люди видят свой дом, как он есть – мрачным, холодным, уродливым.
Да, ноябрь - всегда нежеланный, но неизбежный гость из тех, кому просто некуда деться, только сидеть в углу над чашкой остывающего кофе, курить одну сигарету за другой и ждать, пока не смолкнет чужое веселье, и его не позовут уходить. С Вами так было? Нет, нет, конечно же, нет, это удел безнадежных неудачников… Дальше?  )
kizune: (Default)
Так. Заказка №3. [livejournal.com profile] golub_eva попросила сказку про ноябрь, который спешил наступить раньше времени.
Что-то совсем уж личное написалось, хоть «замок» вешай. Из-за этого, наверное, нервно и коряво. А автора заказа невероятно хочется ухватить за фалды и ныть: «Но откуда ты знала? Нет, правда, откуда?! Скажи еще чего-нибудь, а? Ну, как оно будет? Ну, хоть словечко…» :))
Да, а с названием, как всегда, затык произошел. Всё, что вспомнилось – это заговор из «Двенадцати месяцев», хотя какие уж там кольца…


Если и есть в календаре месяц, которого никто не ждет, то это ноябрь.
Поздняя осень одевает мир в свои старушечьи цвета: коричневый и серый, терпеливо и безнадежно наблюдает выцветшими глазами неба, как юная зима, то высунется, то спрячется вновь, оставляя светлые фантики инея на грубой, голой, искореженной земле, напоминающей о том, что ноябрь хоронит год…
Ноябрь ни в чем не виноват: не он выбирал себе место и роль в ряду месяцев. По сути, он не груб и не грязен, просто природа готовится ко сну, снимает свои покрывала, и люди видят, что они сделали с землей, люди видят свой дом, как он есть – мрачным, холодным, уродливым.
Да, ноябрь - всегда нежеланный, но неизбежный гость из тех, кому просто некуда деться, только сидеть в углу над чашкой остывающего кофе, курить одну сигарету за другой и ждать, пока не смолкнет чужое веселье, и его не позовут уходить. С Вами так было? Нет, нет, конечно же, нет, это удел безнадежных неудачников… Дальше?  )

Profile

kizune: (Default)
kizune

February 2017

S M T W T F S
   123 4
567891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated 23/07/2017 12:43 am
Powered by Dreamwidth Studios